В отчете о IV Международном конгрессе по современной архитектуре (CIAM) Сыркус писал: «Препятствием являются, главным образом, жесткие регулировочные планы городов, непригодные для применения в них новых систем застройки». Никогда не предвидел, что восхитительная идея города-сада, где посреди зелени расположены редко расставленные здания, приведет к столь длительному процессу разрушения города — процессу, свидетелями и беззащитными жертвами которого для сегодняшнего для являются потребители «современных жилых массивов».

Наиболее экстремистские концепции дезурбанизации возникли в послереволюционной России. Критика тягот капиталистического города доводила ради- калов до отрицания идеи города и возложения на него всех грехов старого строя. Поэтому в своих высказываниях и публикациях они предлагали уход из прежних поселений и равномерное расселение людей по всей территории страны. Для этого нужно было создать систему, в которой город и деревня получили бы одинаковые права, а жители испытывали бы затруднение в определении своей принадлежности к промышленной или сельскохозяйственной сфере.

Каждая попытка проектирования в соответствии с существующими пространственными структурами представляла собой в их понимании градостроительную ошибку, ибо она наследовала концентрическую форму города, которая была предана проклятию как пережиток и на которую был скинут весь багаж грехов истории. Промышленные предприятия, называемые комбинатами, следовало разместить на чисто сельскохозяйственных угодьях.

Поистине с тотальным вйдением доктрины линейного города выступил Николай Милютин — промышленность должна была развиваться вдоль железных дорог, параллельно им; по другую сторону от промышленной зоны располагалась автострада, обслуживающая расположенные на расстоянии около полукилометра от нее районы жилой застройки; людям требовалось 15—20 минут, чтобы дойти до рабочего места — заводским рабочим до своих цехов, а сельскохозяйственным работникам до полей, простирающихся по обе стороны от этого пояса. Научные и административные учреждения, школы располагались, разумеется, параллельно всей системе. Милютину вторил Гинзбург, предлагавший ликвидировать наследие прошлого, стереть различия между городом и деревней. Его линейной реконструкции Москвы предусматривал два ряда тянущихся на многие километры одноэтажных деревянных домиков на столбах. Для Магнитогорска он предлагал расстановку домиков в шахматном порядке. На каждом километре должны были быть автобусная остановка и здание, в котором помещаются клуб, парикмахерская и столовая. Ле Корбюзье, чей радикализм оказался превзойденным, писал: «Один из проектов дезурбанизации Москвы предусматривает устройство в лесу соломенных шалашей. Это прекрасно… но только для того, чтобы провести там один день отдыха в конце недели» >и. Полемика с Гинзбургом и ощущение, что он занимает столь часто осмеиваемую консервативную позицию, побудила его к разработке собственного варианта дезурбанизации. Все, что он когда-либо делал, должно было быть выше, шире, больше. В результате он предложил сверхсистему линейного города Париж — Москва.

Утопические и не учитывающие социальных и культурных реалий проекты должны были вызвать реакцию советских властей.

В 1930 г. появляется первое предупреждение.

В постановлении Центрального Комитета ВКП(б) читаем: «К таким попыткам некоторых работников, скрывающих под «левой фразой» свою оппортунистическую сущность, относятся появившиеся за последнее время в печати проекты перепланировки существующих городов и постройки новых исключительно за счет государства, с немедленным и полным обобществлением всех сторон быта трудящихся: питания, жилья, воспитания детей с отделением их от родителей, с устранением бытовых связей членов семьи и административным запретом индивидуального приготовления пищи и др. Проведение этих вредных, утопических начинаний, не учитывающих материальных ресурсов страны и степени подготовленности населения, привело бы к громадной растрате средств и дискредитации самой идеи социалистического переустройства быта».

Предупреждение было оставлено без внимания.

Не помогло приглашение на помощь ведущих представителей двух наиболее динамичных европейских центров — Баухауза и CIAM. В группе архитекторов, приехавших для оказания помощи в решении жилищных проблем молодой республики, оказались Ханнес Майер и Эрнст Май. Майер был выразителем экстремальных тенденций Баухауза, а Май, один из организаторов II конгресса CIAM во Франкфурте-на-Майне, использовал свое пребывание в Советском Союзе как возможность для реализации идей, сформулированных им при проектировании сборного «города-сада» под Франкфуртом-на-Майне. В течение 1931 г. вся группа проектирует «массивы» («поселки») на 700 тысяч жителей в новых промышленных центрах — Щегловске (ныне Кемерово), Кузнецке (Новокузнецк), Магнитогорске, Фергане. Как и в теоретическом городе на два миллиона жителей, предложенном в 1928 г. Людвигом Хильберсхеймером, все здания ориентированы по оси север — юг, а многокилометровые магистрали застроены торцами перпендикулярных к ним жилых домов.

В 1933 г., через два года после первого предупреждения, советское руководство, используя престижное значение международного конкурса на Дворца

Советов, решительно выступило против утопической трактовки общества. Этими решениями были пресечены социальные эксперименты, а также перенесение формальных замыслов (рожденных в другом климате и при наличии другой техники) в суровые условия русской зимы; примером может служить застекленное здание Центросоюза в Москве по проекту Ле Корбюзье, которое не принесло славы теоретику функционализма. Находившийся в течение нескольких десятков лет в тени архитектурный «арьергард» выступил с формулой классического монументализма, которая предлагала обществу и молодой власти все то, что могло удовлетворить разбуженные амбиции и мечты о дворцах для народа. писал: «В Москве, должен сказать, решение жюри было продиктовано психологическими факторами. Я понимаю причины, но с оттенком сожаления…» .

Утопические проекты линейных городов нигде и никогда не были осуществлены, но миф живет, и в его отраженном блеске появляются все новые варианты.

В Польше 50-х годов тенденции к дезурбанизации прочитываются во многих хозяйственных решениях, когда на чисто сельскохозяйственных землях размещались новые промышленные предприятия и даже города, а также в назывании крупных производственных комплексов комбинатами. В 60-х годах данью традиции утопической дезурбанизации стали проекты так называемых жилых поясов.

В них продолжаются идеи, сформулированные в 20-х годах. Через несколько десятков лет, без сколько- нибудь полного багажа социальных обоснований, лежавших в основе прежних предложений, они превратились, так сказать, в утопии второго поколения. Независимо от выражаемых ими тенденций они черпали свое вдохновение в работах Гинзбурга и Милютина, сосредоточивались на решении формальных и технологических проблем в убежденности, что большое должно быть лучше. Экстремистское видение мира, в котором существующие городские структуры решениями архитекторов приговариваются к ликвидации, прочно укоренилось в умах нескольких следующих поколений. Отрицание идеи города — источника всех неудобств индустриальной эпохи — стало подсознательной целью градостроительной деятельности после второй мировой войны.

Эхом этих стремлений стали спальные города-спутники, конкурсы на застройку городских центров, заканчивавшиеся предложениями сноса старых центральных кварталов, неоднократные, основанные на трудах Ле Корбюзье, замены существовавших структур одним или несколькими высотными зданиями. «Проектируя жилой массив на Праге*, мы нарисовали всю Варшаву» 31,— указывал Сыркус в 1949 г. во время обсуждения результатов конкурса. Слияние идей дезурбанизации с ховардовской концепцией города-сада лежит в основе всех градостроительных предложений Ле Корбюзье. Автор очередных вариантов перестройки Парижа писал Гинзбургу: «…Я был первым, предсказав, что город следует превратить в огромный парк» 32. С этой целью он предлагал строить высокие жилые дома, которые должны занимать не более 12 % территории. Остальные 88 % должны занимать парковые зоны, поскольку автострады должны были стать надземными, проходящими по эстакадам на высоте 5 м от земли. Остальная территория тоже не создавала проблем, потому что дома строятся на столбах и, следовательно, указанные 12 % территории окажутся свободными, пригодными для устройства крытых дворов и галерей…

Принятие Афинской хартии завершало героический период авангардизма. В том же году в Советском Союзе происходит поворот к традиционным ценностям, опирающимся на образцы эпохи классицизма; в Германии новая власть борьбу с модернизмом (который олицетворяет Баухауз) рассматривает как один из элементов своей политической программы. В остальных европейских странах призрак надвигающейся войны тормозит разработку и осуществление сколь- нибудь крупных градостроительных мероприятий.