С парадного двора в направлении Таганской площади видна шатровая колокольня церкви Николы на Болвановке — вид и здесь закреплен. А в противоположном направлении открывается вид на лежавшую внизу площадь Яузских ворот с высокой колокольней церкви Троицы. Площадь сама по себе небольшая, но ее поддерживают окрестные памятники: Воспитательный дом, купол Опекунского совета и церковь (Петра и Павла) в одном из соседних переулков.

Дом Баташева

Усадьба не отворачивается от города, его шума и суеты. Городом любуются, любуются этим типичным московским ансамблем, сложившимся в течение многих десятилетий. Та часть огромного баташевского дома, которая перпендикулярна Интернациональной улице (здесь во втором этаже устроена галерея с большими, тесно поставленными окнами по обеим сторонам), подходит вплотную к границе участка и делит его на две непохожие половины. В сторону Яузы от галереи полого опускается сад, он доходит до Ульяновской улицы и отделен от нее глухим забором. До недавнего времени отсюда хорошо был виден весь склон крутого берега Яузы. По нему кое-где спускаются сады — остатки садов при тех дворцах, которые почти непрерывной цепью следовали в конце XVIII века вдоль Воронцова поля (современной улицы Обуха).

Дом Баташева

Три церкви своими острыми силуэтами объединяли пейзаж. Район этот сильно изменился уже в конце XIX века, но на фотографиях 1880-х годов в Найденовских альбомах он еще сохраняет много старых черт. За оградой сада, величественной и простой, в том месте, где к ней подходит галерея, по пояс высится, словно заглядывая через забор, церковь Симеона Столпника — ее огромный барабан и купол. Расположена она довольно низко, но поставлена с такой безупречной точностью, что и сейчас остается одним из главных ориентиров района. Однако для баташевской усадьбы это нечто вроде домашней церкви, здесь с ней связаны только внутренние виды.
Дом Баташева. Интерьеры

Тут-то и становится понятным, почему галерея делит усадьбу на две части: архитектор не хотел смешивать разные пейзажи. Этот парковый принцип — не давать одновременно двух видов одинаковой силы — нарушен только в галерее: она как раз то единственное место, где видны сразу и пейзажи Заяузья, и окрестности церкви Мартина Исповедника. Но галерея на особом положении — это часть интерьера, и «фактор времени», в парке один из самых могущественных, здесь не действует. И виды с галереи — это, в сущности, реальный пейзаж, превращенный в картину.

Конечно, в облике Москвы было много стихийного, сложившегося еще в глубокой древности. План ее оставался почти неизменным, только пожар 1812 года дал возможность кое-что в нем исправить. Не приходилось в XVIII веке думать и о том, где поставить церковь, — новые церкви, как правило, возводились на месте старых. Да и возможность регулировать застройку была в это время довольно ограниченной. Но величайший художественный такт, вся глубина культуры классицизма видны в том, как относились к пейзажам Москвы тогдашние архитекторы, продолжившие, а не перечеркнувшие то, что было сделано до них.

Их руками Москва была превращена в большой европейский город, но осталась все-таки той же Москвой, традиционной и «узнаваемой». Строитель баташевской усадьбы мог и не знать, как «сложатся отношения» усадьбы с церковью Симеона Столпника или Мартина, которые заново строились в те же годы, что и дом Баташева. Но усадьба заняла командное место района и не разрушила, а организовала пейзаж. Этим уже была предопределена ее художественная судьба.

Мне очень не хотелось бы, чтобы читатель подумал, что усадьба Баташева это какое-то единственное место в Москве. И сейчас еще таких немало: бывшая усадьба Усачевых (ныне санаторий «Высокие горы») с ее необычайным парком, где вместо сельских пейзажей открывается целая вереница городских видов (в том числе и великолепный вид с пандуса дома на ту же церковь Мартина Исповедника); некогда полузагородная усадьба Разумовского (Институт физкультуры), откуда открывались и сейчас во многом сохранившаяся панорама Москвы.